Эхо Москвы Оренбург

Слушать прямой эфир

Дни дожития

Июнь 25
11:34 2016

Корреспондет «Эха Москвы» в Оренбурге, студентка факультета филологии и журналистики ОГУ  Дарья Кучеренко для подготовки дипломной работы несколько дней провела в отделении паллиативной помощи в качестве волонтера и записала свои наблюдения.

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Фото: pirogova56.ru

Часть первая. Пациенты.

Отделение паллиативной помощи в больнице имени Пирогова работает около 2-х лет. Это не хоспис. Здесь пациенты с неизлечимыми заболеваниями лежат 21 день, после чего их выписывают. В дальнейшем они снова могут вернуться. Однако практически каждые сутки несколько пациентов уходят навсегда. Тележку с телом умершего, покрытым белой простыней, везут до конца коридора. Боковая дверь закрывается, и на освободившееся койко-место кладут нового больного. Свободных кроватей здесь никогда не бывает. «Первое время с момента открытия пациентов было немного, — говорит заведующая отделением Тамара Галкина. – О нас никто не знал и не понимал, чем мы занимаемся. Даже слово «паллиативное» выговорить не могли. Но сейчас у нас большие очереди».

Отделение паллиативной помощи – это длинный белый коридор, и всегда открытые двери в палатах. Иногда пациенты кричат. «Но не часто, — рассказывает заведующая, — благодаря обезболивающим. Их у нас хватает».

KemZ5_MUjtQ

В коридоре висят картины и рисунки.

Очень чистый пол, белый кафель. У стен – лавки, шкафы, под стеклом — крема от пролежней. Столик с конфетами, чаем и журналами для посетителей. На стене перечень продуктов, которые можно и нельзя приносить пациентам. Запрещены колбасные изделия, любые консервы, сладости, семечки, арбузы, грибы и непастеризованное молоко. Еще просят приносить гигиеническую помаду. «Зачем?» — спрашиваю я. Потому что очень сохнут губы у пациентов, особенно у тех, кто питается через трубку. 

Худые, как тени, мужчины и женщины ходят по коридору, медленно переставляя ноги в тапочках. Некоторые сидят на лавках и молчат. Но, в основном, лежат в палатах и спят, или смотрят телевизор. Другие просто глядят в потолок или в коридор.

У большей части пациентов — онкология последней стадии. Их условно делят на «тяжелых» и «не тяжелых». «Тяжелые» — это те, кто парализован. У них подвижны только глаза. Тонкие, длинные руки и ноги неестественно изогнуты и обложены мягкими валиками, чтобы не было пролежней.

Питание — через зонд. В воронку наливают питательный раствор, или, например, очень жидкую кашу, которую в столовой специально измельчают. «Тяжелые» отгорожены ширмой. «Чтобы остальные пациенты не видели этого всего», — говорит мне медсестра.

«Тяжелые» есть почти в каждой палате. В двух «женских» палатах лежат молодые пациентки, парализованные. Одна все время спит. Когда медсестра кормила ее через трубку, она не проснулась.

Другая постоянно плачет. У нее очень красивые темные глаза, длинные ресницы и тонкие острые черты лица. Голова стриженая, угловатая. Когда мы с медсестрой сняли с нее простынь, она смотрела с отчаянием и плакала. «Она у нас не первый раз, — рассказывает медсестра. – За ней муж ухаживает, каждый день приходит. Видишь, какая она чистенькая?»

Медперсонал неохотно рассказывает о болезнях пациентов. «Это не к нам, — отвечают медсестры и санитары. – Наша задача только уход, облегчение страданий». За несколько дней из урывков подслушанных разговоров удалось узнать, что случилось с этой женщиной. Ей не многим больше 30-ти. Проблемы с сердцем. Рожать было нельзя вообще. Но первые роды 14 лет назад прошли удачно. Когда забеременела второй раз, врачи сказали – не рожай. Однако она решилась рожать. Из роддома ее увезли в реанимацию с аневризмой головного мозга. Новорожденную дочь она не увидела. Муж, по сути, остался один с двумя дочками. Он приходит к жене в больницу каждый вечер, моет ее, меняет памперс, наливает сок в зонд. «Настоящий мужик», — говорит руководство отделения. Недавно муж пришел вместе со своим отцом. «Она так разулыбалась, — рассказывает медперсонал. – Теперь семья думает, приносить ли восьмимесячную дочку, сомневаются, она ее ни разу не видела».

Немногие пациенты в паллиативном отделении могут самостоятельно выходить из палаты. Большинство – обессилены, не держат в руках ложку и в туалет не встают. «Первое время женщины страшно стесняются, когда им нужно поменять памперс, — говорит заведующая отделением. — Особенно когда санитары – парни. Но потом привыкают и даже благодарят за помощь».

В палаты постоянно заглядывает персонал, спрашивает, не нужно ли чего? В один момент седой мужчина с грустными серыми глазами не выдерживает: «Ну, хватит. Не прикалывает, что все ходят все время и хотят помочь». Это Василий. Отчество он свое не говорит. Ему лет сорок-пятьдесят. Здесь трудно определить возраст. Василий, конечно, очень худой. У него острые скулы и умные глаза. Он больше молчит и думает. Я не знаю его диагноз. Медсестры и санитары не говорят. Спрашивать у него не решаюсь.

У Василия катетер, но ест он сам. Правда, через раз, иногда просит покормить. Меня «прикрепили» к нему и попросили приглядывать. Я поворачиваю к нему столик. На завтрак: овсяная каша на молоке, хлеб с маслом, кофейный напиток. Василий берет худой, угловатой рукой ложку. Рука не слушается, пальцы не гнутся. Но я не помогаю: он в итоге, сжимает ложку сам и начинает медленно черпать кашу и есть. Кофейный напиток налит в стаканчик-непроливайку: из таких поят малышей. Василий пробует пить: не льется. Он нервничает. «Смотри, — говорит, — тут грязь в горлышке». Я несу кружку к раковине, мою. Василий с недоверием смотрит. Ему снова не нравится, упрямится: там грязь. Говорит: «Не веришь, что не льется, попробуй сама. На, попробуй. Не бойся, я не заразный». Я в растерянности. Пить из кружки пациента просто не этично, но он смотрит на меня и ждет, что я сделаю. Я молча исследую кружку: в горлышке плохо пробит пластик, из-за этого жидкость льется с трудом. Ложкой продалбливаю отверстие пошире – Василий вроде доволен. Спрашивает, почему я работаю журналистом в Оренбурге и не еду в Москву: там, что — работы нет?

Через два месяца, когда я пришла сюда снова, я, заглядывая в палаты, не увидела его. На мой вопрос о пациенте Василии, которого я кормила, старшая медсестра разводит руками: «Не помню. Для вас то, что произошло – событие. А у нас такой поток каждый день».

IMG_20160618_105942

Рисунок на входной двери в отделение.

В палате Василия еще три человека. Один постоянно спит и очень ругается, когда к нему походишь. Правда, что он говорит – не понятно, но тон у него недружелюбный.  У него вмятина на полголовы и развитие на уровне ребенка. Медсестры с ним занимаются: заставляют складывать большие цветные пазлы, собирать слова из букв и произносить их. Но в день моего прихода, он не в духе. Не хочет ничего делать, залазит с головой под одеяло и ругается. Мы с медсестрой отступаем. 

Мужчины очень просят покурить. Но это вообще без вариантов. О том, чтобы курить в палате не может идти речи. А вывезти кровать на улицу не получится: дверной проем слишком узкий. В каждой палате висит телевизор, обычно все смотрят новости на России или Первом. Но молча, обсуждений я не слышала.

Напротив палаты Василия, мужская палата с двумя кроватями. У двери лежит интеллигентного вида взрослый мужчина. Он пьет чай и не обращает на меня внимания. У окна – старик. Его привезли из центра помощи «Шанс». На прикроватной тумбе — фрукты, соки. «Но принесли не родственники, бывшая работница «Шанса», которая сейчас лежит терапевтическом отделении, в этом же корпусе», — рассказывает медсестра. Она объясняет, как кормить старика. Отламывать от вареного яйца небольшие кусочки, ложкой класть в рот и следить, чтобы пережевал остатками зубов и проглотил, а не спрятал еду за щекой. Пальцы на руках у него ампутированы, но культяпками он хватает иногда полотенце, обмотанное вокруг шеи, и начинает его жевать. Старик очень любит есть. Все, что положено на завтрак — бутерброд, каша, яйцо – он съедает. Очень медленно. На еду мы затрачиваем минут сорок.

В отделении есть несколько женщин, которые «любят поговорить», как мне рассказывают медсестры. Я иду ко одной из них, Тамаре Васильевне.  Ей только поменяли памперс, и в палате еще стоит характерный запах. Она объясняет мне, что много лет работала частной нянечкой, очень любит детей. Год назад узнала об опухоли ребра, постепенно начали отказывать ноги. Люди, у которых она работала, знали о болезни и поддерживали. Но потом она перестала ходить вообще, и сын «устроил» ее сюда,  потому что здесь облегчают боль. Тамара Васильевна верит, что скоро снова пойдет. «Вот мне бы только немножечко ходить, потихоньку, с палочкой», — говорит она. У нее на несколько сотен тысяч — кредиты. Взяла до того, как узнала о болезни. А теперь с ее пенсии, которую выплачивают по инвалидности, снимают в счет долга примерно 2/3. «Коллекторы замучили, — жалуется она. — Вот опять смску угрожающую прислали. Я уже не могу их читать, выключаю телефон».

Каждый раз, когда приходишь в отделение, видишь босоногую девушку в сорочке. Она сидит на лавке или учится ходить, опираясь на ходунки. Медперсонал возвращает ее в палату, и заставляет надеть шлепки. Ей это не нравится. Она смотрит на меня и хочет заговорить, но не решается. Зато с ней начинает активную беседу женщина с покрытой, как у монашек, головой. Эта женщина – сестра милосердия. «Вы из наших, — интересуется она у меня». «Нет», — отвечаю. «А расскажите о вашей деятельности здесь?» — прошу я. Сестра милосердия присаживается на лавку и по-деловому спрашивает: «Откуда вы? С Эха Москвы? Я знаю Эхо, слушаю. Я глубоко верующий человек. Ничего вам сказать не могу». И уходит.

Старшая медсестра скептически относится к женщинам в апостольниках. «Если хотите знать мое отношение — то оно неоднозначное. Сестры милосердия — это те, кто помогает ухаживать за пациентами. А они только проповедуют». Однако работе сестер милосердия и священника здесь никто не мешает. Они приходят, разговаривают с пациентами и тихо уходят. Персонал с ними не как не взаимодействует.

Похожие статьи

1 комментарий

  1. Евгений
    Евгений Июнь 27, 11:07

    Интересная статья, однако после прочтения остаётся небольшой осадок, в результате чего заставляет задуматься о вечном…

    Reply to this comment

Написать комментарий